31 августа 1941 года в Елабуге завершилась жизнь выдающегося русского поэта Марины Цветаевой, которая на тот момент находилась в эвакуации. Она провела в нашем городе последние десять дней своей жизни. Множество воспоминаний сохранилось от елабужан, которые имели возможность видеть и общаться с Мариной Ивановной. Эти живые свидетельства создают образ уставшей, растерянной и одинокой женщины, искавшей укрытия в тяжелые военные времена. Подробности можно найти на сайте Елабужского музея-заповедника.
Одна из тех, кто запомнила Цветаеву, — Тамара Петровна Катуль (1921-2006 гг.), в замужестве Головастикова. В августе 1941 года она работала на елабужской пристани, а после войны стала заведующей клубом Арматурного завода. В своих воспоминаниях она рассказывает: «Я шла утром после работы и около старого рынка увидела женщину и красивого высокого подростка. Они говорили между собой, скорее всего на французском языке, и мне стало ясно, что они эвакуированные – мать и сын. Женщина строго сказала сыну что-то, и он пошёл к киоску. В это время она курила очень элегантно, и я остановилась, чтобы понаблюдать за ней. Мне было интересно, так как я занималась в театральном кружке. Вскоре мальчик вернулся, и они ушли. Позже, увидев фотографию Цветаевой, я поняла, что это была именно она».
Алексей Иванович Сизов (1922-2001 гг.), преподаватель физкультуры и военного дела в Елабужском учительском институте, также оставил свои воспоминания: «В конце августа я встретил женщину из эвакуированных во дворе института. У неё было усталое, измученное лицо. Она спрашивала, не знаю ли я, где можно найти комнату для себя и сына. Я вспомнил, что в отделе кадров говорили о «белоэмигрантке». Я был молод и не боялся, поэтому заговорил с ней. Она сказала, что её муж — офицер Красной Армии и что они приехали из Франции. Я предложил ей обратиться в Горсовет по поводу жилья. Она ответила, что уже получила комнату, но с хозяйкой не поладила. В конце концов, я узнал, что это была Цветаева».
Валентин Иванович Боровков (1932-2008 гг.) вспоминает: «Я был мальчишкой и помню, как к нам за молоком приходила квартирантка Бродельщиковых, которая потом повесилась. Мама её жалела, и денег с неё не брала. Она всегда была в синем фартуке и шали».
Другой свидетель, Владимир Николаевич Дунаев (1909-1985 гг.), работал в то время учителем черчения и физики: «Один раз я мельком увидел Цветаеву в РОНО. Кто-то мне сказал, что это поэтесса. Позже я встретил её в детской библиотеке, где мы разговорились. Я помню её открытые, умные глаза и прямолинейность в суждениях. Весть о её трагедии быстро разнеслась по городу».
Куклина Тамара Григорьевна (1923-2006 гг.) запомнила высокого красивого юношу, который часто проходил мимо её окон. Она также видела его мать: «Она была высокой и худой, выходила из низких ворот, быстро шла куда-то. Я помню её».
Анна Андреевна Плотникова, библиотекарь городской детской библиотеки, также вспомнила Цветаеву: «Я видела её, когда она проходила мимо меня к заведующей. Пробыла у неё довольно долго, о чём они беседовали, я не знаю».
Станислав Тимофеевич Романовский (1931-1996 гг.) описал свои воспоминания о Цветаевой в рассказе «Я тоже была, прохожий». Он вспоминал, как однажды, будучи ещё мальчишкой, увидел женщину, которая, как позже выяснилось, была Цветаевой: «Она шла медленно, куталась в шаль и задавала вопросы о церкви».
Эти воспоминания — не просто история о женщине, но и отражение времени, когда многие искали укрытие, надежду и смысл в условиях войны. Цветаева осталась в памяти людей не только как поэтесса, но и как человек, стремившийся к пониманию и поддержке в самые трудные времена.